Гибельный меч со знаком беспощадности

Дмитрий Быков. Собрание стихов

Полковник величественно кивнул в знак согласия. .. с радостью, столь властно завладевшей всем его существом, что она могла оказаться гибельной. в той же мере, как и беспощадности ко всему бесчеловечному на земле". Karakhan (Kazzak) - Нежить Рыцарь смерти (Лед), ур. предметов. Это Редкий Двуручный меч го ур. Это Этот предмет производится профессиями.

Почему же Он называет их чистыми? Чтобы ты не подумал, будто они в том отношении чисты, что уже освобождены от грехов, Он присовокупил: Так и пророк говорит: Значит, такой уже омылся и чист.

Под омовением Он разумеет здесь не иудейское омовение водою, но очищение совести. Итак, будем и мы чисты; научимся делать добро.

Но что такое добро? В Писании часто говорится таким образом о вдовах и сиротах; а мы о том и не думаем. Между тем, представь, какая награда! Вдовицы беззащитны, а потому Господь много о них и заботится. Они, конечно, могли бы вступить и во второй брак, но из страха Божия они переносят скорби вдовства. Не малую имеют силу слезы вдовицы; они могут отверзть самое небо. Не будем же обижать их, не станем увеличивать их несчастия, но будем оказывать им всевозможную помощь. Если будем поступать таким образом, то доставим себе совершенную безопасность и в настоящей жизни, и в будущем веке.

Не только здесь, но и там они послужат для нас защитою; за оказанные им благодеяния они избавят нас от большей части наших грехов и дадут нам возможность с дерзновением предстать пред судилищем Христовым, чего да сподобимся все мы по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава во веки веков. К объяснению урока смирения, преподанного Господом. Не тот несчастен, кто терпит обиды, а тот, кто причиняет.

Опасно, возлюбленные, опасно впасть в глубину зол. Тогда уже трудно бывает душе исправиться. Сказал Христособращаясь к нему: Потом, чтобы не показалось, что это слова их приязни, присовокупляет: Таким образом, приведя их собственные слова, Он тем самым делает их не тягостными; а подтвердив приведенные слова Своим словомотстраняет от них всякое подозрение.

Видишь ли, как, беседуя с учениками, Он гораздо открытее говорит о самом Себе? Если бы Он говорил, не разумея здесь и Себя, то как мог бы сказать: С таким же усердием. Для того Он и берет примеры от большего, чтобы мы делали хоть меньшее.

Так и учители пишут для детей весьма красивые буквы, чтобы они, хотя несовершенно, подражали. Христос умыл ноги предателю, святотатцу и хищнику и в самое время предательства, не смотря на нераскаянность, сделал его общником трапезы; а ты гордишься и надмеваешься? Так значит, скажешь, мы должны умывать ноги друг другу, следовательно, и рабам? А что же особенного, если и рабам? Христос по естеству Господь, а мы рабы; однако же, Он не отказался и это сделать.

Но теперь приходится довольствоваться, если и с свободными мы не поступаем, как с рабами и купленными невольниками. На это самое и Он указал словами: Но почему же Он сделал это теперь? Поэтому, чтобы они не возносились друг над другом и не говорили, как прежде: И не сказал того, что важнее, именно: Такое учение какой не истребит надменности?

Какой не уничтожит гордости и высокомерия? И какой же будешь достоин геенны? Кто прилепляется к настоящему, как к чему—то великому, у того душа низкая. Как малые дети пристрастны бывают к ничтожным вещам, к мячикам, обручам и костям, а о великом не могут иметь и понятия, так точно и здесь, кто любомудрствует, тот будет считать за ничто блага настоящие и потому ни сам не захочет иметь их, ни у другого не возьмет иха кто не любомудрствует, тот будет думать иначе, будет пристрастен к паутине, к тени, к сонным мечтам и к тому, что еще ничтожнее.

Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете. Не о всех вас говорю, но да сбудется Писание: Что сказал прежде, то и теперь говорит, для увещания. Если раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его, а Мною это сделано, то тем более вам должно делать.

Потом, чтобы кто—нибудь не сказал: Разве мы не знаем этого? Я говорю вам не потому, будто вы не знаете, но для того, чтобы вы осуществляли на самом деле Мои слова. Потому Он и сказал: Ведь и иудеи знают, но они не блаженны, потому что не исполняют того, что знают. Еще не открывает предателя, а напротив прикрывает его дело, подавая тем ему случай к покаянию. Семейное счастие кротко, Фортуна к влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, что такого исхода Безвременье нам не сулит! Судьба тяжела, как свобода, Беспомощна, как инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит от кольца и венца: Финалы, как правило, плохи, И сын презирает отца.

Должно быть, есть нечто такое И в воздухе нашем самом, Что радость тепла и покоя Не ладит с угрюмым умом. Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б мы разбились на пары, Забыв про бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, мы все бы снесли, Когда бы на Севере диком Прекрасные пальмы росли! Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо… Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.

И лестница, и окно, в котором цветет закат, Мне будут чужды равно, когда я вернусь. С гримасою ли злорадной?

Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда. Они уже знают час, когда я вернусь. И я вернусь, дотащусь. Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид, Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив. Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним. Да, вещи умнее. Я это прочту во взгляде Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде, И только слепая власть, что гонит домой стада, Чтоб участь мою допрясть, меня приведет. Мне будет уже не надо!

Мне надо теперь, сейчас: Но я потеряю вас, несчастные вы. Холода Москву облегают властно. Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно: Счастья не будет Олененок гордо ощутил Между двух ушей два бугорка, А лисенок притащил в нору Мышь, которую он сам поймал. Демыкина Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку. Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит Пыль по асфальту подсохшему.

Винить никого не пристало: Оставь ожиданья подросткам, Нынешний возраст подобен гаданию с воском: Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка. Будут метаться, за грань порываться без толку… Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку. Воск затвердел, не давая прямого ответа. Да, может, и к лучшему.

Один предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком Тщится заполнить пустоты. Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не. Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам. Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою. Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. В какой теперь богине Искать пытаются изъянов и прорех?

Их соблазнители, о коих здесь не пишем, В элиту вылезли под хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно выглядеть и чем кормить гостей. Где эти мальчики и девочки?

Их ночь волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, о Господи, не вышло Из них, презрительно глядевших на. О нет, Да нет же, Господи! Ну что же, радуйся! А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял! Ни в той судьбе, ни в.

Накрылась истина, в провал уводит нить. Грешно завидовать бездомной и отпетой Их доле сумрачной, грешней над ней трунить. Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом Ни в отдалении. А все же и сейчас Они, мне кажется, меня буравят взглядом, Теперь с надеждою: С них спроса нет. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, лицом к лицу со словом Один останешься за всех держать ответ.

Веллер На теневой узор в июне на рассвете, На озаренный двор, где женщины и дети, На облачную сеть, на лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить. Да что уж там слова! Всем равные права на жизнь вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки.

Мы те и дети тех, кто выжил вопреки. Не лучшие, о нет! Один из десяти удержится, в игре, И нам ли речь вести о счастье и добре!

Те, у кого до лир не доходили руки, Извлечь из них могли божественные звуки, Но так как их давно списали в прах и хлам, Отчизне суждено прислушиваться к. А лучший из певцов взглянул и убедился. Сказка В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз. Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез.

Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… В этом она разберется позднее. Ну, а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек!

Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! Вот, если вкратце, попытка ответа. Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой, Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко.

Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей? Ночью все кошки особенно сиры.

Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая. Несчастная любовь глядится раем Из бездны, что теперь меня влечет. Но ты вообще не берешь меня в расчет. Чтоб все равно убить меня в конце! И скажешь прочим, Столь щедрым на закаты и цветы, Что это всех касается. А впрочем, Вы можете быть свободны — ты и ты, Но это.

Какого адресата Я упустил из ложного стыда? Вот этого — не надо, Сожри меня без этого добра. Все, все, что хочешь: Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна тема разлук С переходом в табак и кабак.

чпеообс мйфетбфхтб --[ рТПЪБ ]-- лПЦЕЧОЙЛПЧ ч.н. эЙФ Й НЕЮ

Но не тронет меня этот снег, Этот снег и следы твоих ног. Не родился еще человек, Без которого я бы не. Так тепло не бывало. На скамейке стирается надпись "Алексей плюс Наташа равно"… Над рекой ветерок повевает, Есть свобода и, в общем, покой. А счастливой любви не бывает. Не бывает совсем никакой. Мне снилось, что ты вернулась, и я простил.

Красивое одиночество мне постыло. Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели: Все больше нас, кто позабыл о смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой мы безвременно закисли И все-таки по-прежнему горды. И сам я, зубы положив на полку, Все в той же ступе желчь свою толку И усмехаюсь, наблюдая в щелку, Как прибывает нашего полку.

Никого не держу за врагов. Побратимов мне тоже не. Все мы люди из разных кругов Повседневного общего ада. И с привычною дрожью в ногах Пожимаю вам руки, прощаюсь… Может быть, мы и в тех же кругах, Просто я против стрелки вращаюсь. Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти не избудет, Ибо больше нас самих Нас никто любить не. И даже древний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Жизнь тратили в волшбе и ворожбе, Срывались в бездны, в дебри залезали… Пиши, приятель, только о себе: Все остальное до тебя сказали.

Мне с тобой-то тебя не хватает,- Что же будет, когда ты уйдешь? Из рассказов о новых людях. Это и есть мое место. Орал на жену И за всей этой скукой и злобой, Проклиная себя и страну, Ждал какой-нибудь жизни особой. Не дождавшись, бесславно подох, Как оно и ведется веками. Суди меня Бог, Разводя безнадежно руками.

Все меньше верится надежде, Все меньше значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все больше смахивает. И наш отряд не то что выбит, Но остается без знамен.

Читатель ждет уж рифмы "Выход", А выйти можно только вон. Друг друга мы любили. Мы насморком болели И потому сопели сильнее, чем обычно. Мы терлись друг об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы оба задыхались, друг друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

Я люблю тебя больше, чем можно, Я люблю тебя больше, чем нежно, Я люблю тебя больше, чем. Песенка о моей любви На закате меркнут дома. Мосты И небес края. В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Тот мир звучит, как скрипичный класс, на одной струне, И девчонка ходит напротив касс От стены к стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как любовь.

Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента припасть к земле,- После крем-брюле донельзя хороша краюха, Но с последней отчетливо тянет на крем-брюле.

А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, да завоет басом: Эй, принцесса, валяй минет! У народа свои порядки! Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, откладывать про запас… Свинопасу, в общем, не так далеко до принца: В родословной у каждого принца есть свинопас.

Обрастет брюшком, перестанет считать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отбирать ключи И ворчать, что народу и бабам вредны свободы. Принц наймется к нему приказчиком за харчи. Есть и третий путь, наиболее достоверный. Ведь не все ж плясать, не все голоском звенеть. Не просто свиньей, а любимой станет.

Это лучшая из развязок. И вовсе подло Называть безнадежным такой надежный финал. Середины нет, а от крайностей Бог упас. Хорошо, что ты, несравненная, не принцесса, Да и я, твой тоже хороший, не свинопас. Вечно рыцарь уводит супругу у дровосека, Или барин сведет батрачку у батрака… И уж только когда калеку любит калека, Это смахивает на любовь, да и то слегка. Нас туда пускали, словно нищих На краю деревни на ночлег.

Как ужасна комната чужая, Как недвижный воздух в ней горчит! В ней хозяин, даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, в пустой квартире вещи Начинают тайную войну: А когда в разгар, как по заказу, У дверей хозяин позвонит И за то, что отперли не сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти брезгливо заберет — Дай мне, Боже, выглядеть прилично, Даже в майке задом наперед.

Был я в мире, как в чужой квартире. Чуждый воздух распирал мне грудь. Кажется, меня сюда пустили, Чтобы я любил кого-нибудь. Солнце мне из милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б здесь была моя квартира — Вещи в ней стояли бы не. Шкаф не смел бы ящика ощерить, В кухне бы не капала вода, И окно бы — смею вас уверить — Тоже выходило не туда! Пред тем, как взять обратно, Наклонись хозяином ко. Боже, мы плохие работяги!

Видишь, как бедны мои труды: Пятна слов на простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. Дай себя в порядок привести!

Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя не встретил, хоть неотступно Ты мне мерцала. Ты была повсюду, если ты помнишь: Где тебя я видел? В метро ли нищем, В окне горящем? Сколько мы друг друга по свету ищем — Все не обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколько ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни в той, ни в этой, Но дразня в каждой. Сердце мое пусто, мир глядит тускло. Может, так и лучше — о тебе пети, Спати с любою… Лучше без тебя мне мучиться в свете, Нежли с тобою.

Муштрует, мытарит, холит, дает уроки. Она же видит во всем заботу о. Точнее, об их грядущем. Выходит, все это даром: Так учат кутить обреченных на нищету. Добро бы на нем не клином сошелся свет И все сгодилось с другим, на него похожим; Но в том-то вся и беда, что похожих нет, И он ее мучит, а мы ничего не можем. Кое-что и теперь вспоминать не спешу… Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Приближаться опасно ко.

Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к. Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Через год приходи повидаться со.

Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться. Только теперь заболело, как. Так я и. Крутит суставы, ломает костяк? Господи, Господи, больно-то как! Господи, разве бы муку разрыва Снес я, когда бы не впал в забытье, Если бы милость твоя не размыла, Не притупила сознанье мое! Перекатною голью Гордость последняя в голос скулит.

Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит. Господи Боже, не этой ли мукой Будет по смерти томиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Разом остатки надежды теряя, Взмоет она на вселенский сквозняк И полетит над землей, повторяя: Там мы в обнимку долго сидели: Некуда больше было пойти. Нынче тут лавка импортной снеди: Ни продавщицы больше, ни старца. Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных мир не щадит. Больше нигде нам не были рады, Здесь мы имели вечный кредит.

Предание.ру - православный портал

Помнить не время, думать не стоит, Память, усохнув, скрутится в жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут. В этом причина краха империй: Им предрекает скорый конец Не потонувший в блуде Тиберий, А оскорбленный девкой юнец. Только и спросишь, воя в финале Между развалин: Боже, прости, что мы тебе-то напоминали, Что приказал ты нас развести? Замысел прежний, главный из главных?

Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что ты задумал, да не слепил? Ключи В этой связке ключей половина Мне уже не нужна. Это ключ от квартиры жены, а моя половина Мне уже не жена. Это ключ от моей комнатенки в закрытом изданьи, Потонувшем под бременем неплатежей.

Это ключ от дверей мастерской, что ютилась в разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей. О, как ты улыбался, на сутки друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне теперь ни к чему мастерская, А тебе, эмигранту, совсем ни к чему. Провисанье связующих нитей, сужение круга. Проржавевший замок не под силу ключу. Дальше следует ключ от квартиры предавшего друга: Император Алексей просил хоть какой-то подмоги; ему же предоставили столько помощи, что хоть отбавляй.

Услышав весть, что в ответ на просьбу о паре тысяч наемников отправили целое войско, в том числе и около пятнадцати тысяч рыцарей, в Константинополе встревожились. Ведь эту армию надо будет как-то содержать и пропустить сквозь империю в Малую Азию. А если ее не накормить, солдаты сами отправятся на поиски пропитания и будут брать что вздумается. Тотчас же были собраны обозы с провиантом и отправлены в пункты, где предстояло пройти крестоносцам. Несомненно, такие меры несколько помогли, но сдержать в узде такое воинство на марше было попросту невозможно, так что по пути ратники оттачивали свое воинское мастерство, занимаясь грабежами и насилуя женщин империи.

Пока христианские армии собирались под стенами Константинополя, греки упорно твердили им о богатых землях и баснословных сокровищах, ожидающих по ту сторону Босфора, чтобы тем не терпелось поскорее тронуться в путь.

Наконец крестоносцев переправили через пролив, и они двинулись по суше навстречу своей первой победе с привкусом горечи. Встав осадой вокруг древнего города Никея и успешно отбивая контратаки турецкой кавалерии в тыл христианских войск, они довели осажденных до крайности, склонив их к сдаче.

  • Толкование на Евангелие от Иоанна. Ч. 2
  • Book: Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах
  • Дмитрий Быков. Собрание стихов

И вот, проснувшись однажды утром, они были ошарашены, узрев развевающийся над городом стяг императора Византии. Ночью комендант сдал город Алексею, свирепой армии католиков предпочитая дипломатичных византийцев, чем фактически лишил крестоносцев трофеев, пленных и выкупов, на которые те рассчитывали.

Страсти накалились до предела. Алексей умиротворил католических вождей щедрыми дарами, но тут же вновь настроил их против себя, потребовав присягнуть ему на верность в обмен на поддержание союза. Особенно императору хотелось, чтобы ему вернули большой город-крепость Антиохию, который крестоносцам предстояло взять, дабы расчистить себе дорогу на Иерусалим. Одни полководцы отнеслись к этому неохотно, другие разгневались, но без поставок провианта походу грозил крах, а войска императора были единственной защитой их тылов.

Сверх того, если бы события обернулись против них, Алексей контролировал все пути отступления как по суше, так и по морю. И наконец, не видя альтернатив, они просто не имели выбора и должны были согласиться присягнуть на верность императору. Для Алексея клятвы были святы и нерушимы во веки веков, но католики-крестоносцы не увидели в клятвах никакого проку, как только те помогли выбраться им из западни. Епископ Адемар постоянно напоминал им, что они еще не выполнили принятые на себя обеты, и в конце концов часть рати под предводительством епископа свернула на юг, к Иерусалиму; военное же командование епископ доверил Раймунду Тулузскому.

Остальное воинство, возглавляемое Готфридом Буйонским и князем Боэмундом, вскоре последовало за. По пути они подвергались атакам и были изрядно потрепаны, но все же сумели прибыть вовремя, чтобы принять участие в осаде Антиохии. До той поры мусульманский правитель Антиохии никоим образом не препятствовал подданным, отдававшим предпочтение православию. Им дозволялось открыто отправлять свои ритуалы в храмах, не опасаясь преследований, под началом местного патриарха.

Теперь же, с приходом Христова воинства, все переменилось. Патриарха бросили в темницу, а христианских князей изгнали из города. Великий православный собор Святого Петра закрыли для христиан, превратив его в конюшню мусульманской кавалерии, призванной на помощь в обороне города. Едва завидев Антиохию — укрепленную столицу княжества, обнесенную могучими стенами около полутора километров шириной и пяти километров длиной, — крестоносцы испытали благоговение.

Усомнившись, что город удастся взять штурмом, они настроились на долгую осаду. Встав перед Антиохией лагерем, они долгие месяцы терпели лишения от жестокой нехватки пропитания и воды, а турки время от времени насмехались над ними, вывешивая клетку с патриархом на стену.

Крестоносцы стояли под стенами города с октября по июнь, но окончательной победы удалось добиться не только силой оружия. За несколько недель до того до Боэмунда дошла весть, что офицер турецкой армии — армянский христианин по имени Фируз, обращенный в ислам, — готов сдать Антиохию за деньги. Турецкий военачальник подверг его наказанию, и теперь Фируз жаждал мести. Торг затягивался, Боэмунд уже почти утратил интерес к нему, но тут прибыла весть, что предатель готов сдать город ближайшей же ночью, когда под его командованием будут находится две смежные башни, — и даже готов отдать собственного сына в заложники в качестве ручательства, что он не отступит от своего решения.

Видимо, Фируз в конце концов решился перейти к действиям, когда узнал, что жена наставила ему рога с турецким офицером. Сдержав слово, Фируз позаботился, чтобы крестоносцы смогли приставить лестницы к окну башни.

Шестьдесят рыцарей вскарабкались по ним в башню и двинулись вдоль стены, чтобы захватить следующую. Лестницы приставили к участку стены между двумя этими башнями, и по ним в город проникло довольно крестоносцев, чтобы открыть двое ворот. Дожидавшееся во тьме христианское войско хлынуло в город. Ярость, копившаяся восемь месяцев, наконец получила выход. Мирных горожан убивали наравне с солдатами, не взирая ни на пол, ни на возраст.

Христиане города тоже приняли участие в бойне. На истребление язычников ушло немало времени, но к исходу следующего дня все турки в Антиохии были мертвы — как и полководец, добившийся этой победы. Боэмунд успешно отстоял свое право владычествовать в захваченном городе, вопреки возражениям графа Раймунда Тулузского.

Когда армия свернула на юг к Антиохии, один из крестоносцев решил отстать от прочих, дабы осуществить собственные упования на землю и сокровища. Останься он дома, и вряд ли кто-нибудь из потомков услыхал бы о Балдуине, младшем брате Готфрида Буйонского. Готфрид был герцогом Нижней Лотарингии, его брат Евстахий — графом Болоньи, но для юного Балдуина земель уже не осталось.

Впрочем, он в них и не нуждался, потому что семья решила, что Балдуин станет духовным лицом. Однако, проучившись несколько лет, он бросил занятия, избрав жизнь рыцаря при дворе Готфрида, и никто даже не догадывался, какое честолюбие пылает в его груди. Он принял вместе с Готфридом обет крестоносца, потому что жизнь не сулила ему никаких перспектив, а в крестовом походе открывались новые возможности, которыми он и не преминул воспользоваться.

Балдуин не видел для себя никакой материальной выгоды в походе на юг, где он будет лишь ничтожным участником осады Антиохии, и потому надумал предпринять авантюрную экспедицию на восток, к реке Евфрат. Приспешников в христианском войске у него было не так уж много, но он все же сумел завербовать себе в компанию около сотни тяжеловооруженных рыцарей, голодных до поживы.

Путешествуя на восток к Месопотамии современный ИракБалдуин вторгся не на мусульманские земли, а на земли армяно-григорианской церкви, давно подавляемой православными византийцами, которых армяне считали еретиками.

Три христианских культуры должны были вот-вот схлестнуться, но поначалу армяне считали прибывших католических рыцарей долгожданными освободителями. Население встречало их с ликованием, и по пути к Балдуину присоединились кое-какие армянские войска. Князь Торос Эдесский, властитель княжества к востоку от Евфрата, донимаемый постоянной угрозой со стороны турецких цитаделей на севере и на востоке, отправил весточку Балдуину, призывая его дойти до Эдессы.

К зиме Балдуин дошел до Евфрата, по пути взяв две турецкие крепости. Испытывая нехватку в надежных соратниках, он отдал захваченные цитадели под командование армянским аристократам, чем еще более подкрепил свою репутацию освободителя армянского народа. Торос же впал в панику: Эдесса же лежала прямо у него на пути, что грозило армянам по обе стороны реки массовой резней.

Посланники Тороса просчитались, полагая Балдуина наемником, предлагающим услуги за деньги, но Балдуин, льстя себя мечтами о собственном царстве, жаждал куда большего, нежели простой платы. И наконец от Тороса прибыло посольство с предложением, способным обратить эту фантазию в реальность. В обмен за помощь Торос готов был официально усыновить Балдуина, сделав его своим единственным сыном и наследником.

Далее, они с того же дня начнут править совместно: Приняв предложение, Балдуин отправился в Эдессу в сопровождении восьмерых рыцарей.

Князь Торос и христианское армянское население приветствовали Балдуина, прибывшего туда 6 февраля года, как своего спасителя — осада Антиохии все еще тянулась, и над городом нависала серьезная угроза прихода подкрепления под командованием Кербоги. Торос тут же перешел к действиям, исполняя свою часть сделки, устроив публичную церемонию усыновления, — правда, никоим образом не связанную с христианством: Торос и Балдуин, обнаженные до пояса, были облачены в один балахон двойного размера.

После того, как они соприкоснулись голой кожей груди, Балдуин выбрался из балахона, аллегорически родившись из тела Тороса. Повторив в точности ту же процедуру с княгиней, он официально стал их сыном и наследником.

Положение Балдуина как соправителя сподвигло армянское население осмелиться на такое, о чем до той поры говорили только шепотом.

Гибельный большой меч

Тороса ненавидели не только за алчность, выражавшуюся в непомерной дани, но еще и за то, что он позволил армяно-григорианской церкви присоединиться к ненавистной восточно-православной церкви, дабы подольститься к императору Византии. И они поднялись на мятеж, считая, что в Балдуине найдут более достойного правителя. За покровительством Торос обратился к Балдуину, но тот, вероятно зная о мятеже заранее, порекомендовал соправителю отдать себя на волю народа.

Торос, покинутый дворцовой стражей, попытался бежать через окно, но оказался в руках дожидавшейся внизу разъяренной толпы, забившей и изрубившей его до смерти, после чего с энтузиазмом провозгласившей Балдуина своим единственным правителем. Дабы укрепить свое положение, Балдуин запустил руку в казну Эдессы и привлек на защиту своего нового царства ряд рыцарей-крестоносцев, направлявшихся на помощь осадившим Антиохию, но увлеченных в сторону от цели куда более щедрыми и безотлагательными посулами Балдуина.

Это нашествие франкских рыцарей, которым направо и налево раздавали высокие посты и армянские земли, побудило некоторых армянских дворян на попытку второго восстания — на сей раз против выскочки Балдуина. К несчастью для них, заговор был раскрыт задолго до начала мятежа. Ответ Балдуина был молниеносен и беспощаден. Двоих схваченных зачинщиков ослепили. Остальных заговорщиков приговорили к отрезанию носов или отрубанию ног. Богатым аристократам позволили откупиться от ослепления и увечий ценой непомерных взысканий.

Эти средства вновь наполнили казну Балдуина, но сокрушили могущество знати, обреченной практически на разорение. Окончательно воцарившись на троне Эдессы, Балдуин присвоил себе титул графа Эдесского, основав первое из четырех больших католических государств, образовавших царство Иерусалимское.

Он быстро достиг положения, которое можно было бы счесть зенитом власти, но истинная слава еще ждала его впереди. Благодаря своей дерзости и безоглядной целеустремленности Балдуин просто-таки неизбежно был обязан занять свое место в царственной череде монархов грядущего королевства Иерусалимского.

И хотя Иерусалим находился всего в десяти днях пути, крестоносцы в Антиохии угомонились на целый год — видимо, из-за эпидемии судя по всему, тифаунесшей жизнь папского легата епископа Адемара из Пюи. Руководство осталось на долю соперничающих мирских князей, а глашатая идей Папы, способного сплотить их во имя общего дела, с ними не. Епископ Адемар был дипломатом, старательно улаживавшим споры между мирскими вождями и относившимся к православному духовенству с уважением и щедростью, напоминая своего повелителя Папу способностью манипулировать людьми, не желавшими, чтобы ими манипулировали.

Отныне же все пошло наперекосяк, и воцарилась неразбериха. Дипломат сумел бы найти общий язык с эмиссарами шиитских правителей Египта, явившимися к крестоносцам. Египтяне отвоевали Иерусалим у турков-суннитов всего за несколько месяцев до того, как турки бросили все силы на отражение нашествия крестоносцев. Поскольку турки были их общим врагом, послы предложили христианским полководцам союз.

Каирское правительство обещало гостеприимство и гарантировало безопасность всех христианских паломников в Святой Земле, но его инициатива была отвергнута. Крестоносцы были не согласны на меньшее, нежели полное завоевание, и приготовились выступить на Иерусалим целых пятнадцать месяцев спустя после прибытия под стены Антиохии. Христианские полководцы не видели ни малейшей разницы между турками и египтянами: Крестоносцы выступили на юг, но без князя Боэмунда, решившего остаться и основать свое новое княжество в Антиохии.

По пути они взяли ряд городов и деревень, но самые яркие восторги вызвал захват почти полностью христианского города Вифлеем. Вояки, избавившие от нехристей место, где родился Спаситель, испытали новый прилив религиозного пыла.

Прибыло послание императора Алексея, предлагавшего присоединиться к ним для штурма Иерусалима, если только дождутся его прибытия. Но это послание только подстегнуло крестоносцев, и, в конце концов, 7 июня года они узрели стены Иерусалима. При подходе крестоносцев египетский правитель Иерусалима велел засыпать или отравить колодцы в окрестностях города и отогнать прочь стада, излишние для нужд обороняющихся.

Всех христиан попросили покинуть город — не из милосердия, а чтобы переложить бремя их потребностей в воде и пище на плечи завоевателей. Одним из выдворенных христиан был Жерар, владелец Амальфийского постоялого двора, тотчас же заявившийся к христианским полководцам и выложивший им все, что было ему ведомо о планировке и обороне Иерусалима.

Доставленные им сведения пришлись очень кстати. Осада Иерусалима длилась шесть недель, наполненных мучениями. Никто не предупредил крестоносцев о жаре, совершенно непереносимой для людей, вынужденных носить платье под доспехами, лишенных хоть клочка тени, способной укрыть от палящих лучей солнца, раскаляющих доспехи день-деньской напролет.

Никто не поведал этим людям, привычным к поросшей густыми лесами Европе, что в окрестностях Иерусалима нет леса, пригодного для постройки осадных орудий. Материал для них приходилось доставлять с побережья или из лесов Самарии, а ведь для переноски каждого бруса требовалось не менее шестидесяти пленных мусульман. У крестоносцев и в мыслях не было, что придется совершать путешествия по десятку верст в каждый конец только затем, чтобы набрать воды для себя и своих животных.

Летописцы утверждают, что численность Христова воинства под стенами Иерусалима составляла около тысячи двухсот рыцарей и двенадцати тысяч пехотинцев. Из расчета всего двух порций в день на человека такой армии что ни день требуется более двадцати шести тысяч порций еды, не говоря уж о нуждах оказавшихся на ее попечении цивильных христиан.

И вот, после шести недель физических мучений, приумноженных жестокой нехваткой провизии и воды, из Каира пришла весть, что египтяне направили огромное войско городу на выручку. Христианскую армию охватили отчаяние и паника. И тут, будто в ответ на их молитвы, один из священников в лагере христиан сообщил, что ему было видение.

Добросердечный епископ Адемар из Пюи явился ему, поведав, при каких условиях крестоносцам будет дарована победа. Во-первых, они должны совсем забыть о грехах, проститься со всяким честолюбием и гордыней, забыть о ссорах между. Затем им предстоит три дня провести в посте и молитвах. На третий день они должны смиренно обойти босиком весь священный Град Божий. И если все эти условия будут выполнены, не пройдет и девяти дней, как Господь дарует им победу.

Видение сочли подлинным, и предводители повелели всей армии повиноваться. После двух дней поста все сбросили обувь и пустились в трехкилометровый путь вокруг города. Стоя на стенах, египтяне смотрели на босоногих крестоносцев сверху вниз, всячески понося их, насмехаясь и даже справляя малую нужду на кресты, держа их на виду у кающихся участников крестного хода. К счастью, исполнению пророчества помогла и бурная деятельность по завершению строительства трех осадных башен.

Чтобы подкатить их к стенам в назначенных местах, нужно было сперва частично засыпать огромный ров, преграждавший подступы. Сие было исполнено, хотя и тяжкой ценой: К вечеру 13 июля войско было готово, и гигантские осадные башни выкатили на позиции.

Раймунд Тулузский первым подогнал свою башню к стене, но его солдаты не могли прорваться с башни по мостику на стену. Готфрид Буйонский, поставив башню у северной стены к утру, перебросил мостик на верх стены. Рукопашная схватка затянулась надолго, но к полудню воины Готфрида прорвались на городскую стену.

Им на подмогу по мосту пробились другие, и вскоре Готфрид овладел достаточно длинным отрезком стены, чтобы приставить лестницы, открывшие путь все новым и новым солдатам.

Когда собрался достаточно большой отряд, Готфрид отправил его к Воротам Колонны Дамасские ворота близ Соломоновых каменоломени в город хлынули главные силы крестоносцев. Как и сулило пророчество, Иерусалим был взят на девятый день. Победившие крестоносцы, охваченные неистовой жаждой крови после многодневных мучений под стенами города, вламывались в дома, лавки и мечети, истребляя без разбора всех, кто подвернется — мужчин, женщин и детей.

В одном из донесений Папе говорится: Среди воинов разошелся слух, что местные мусульмане порой глотают свое золото, чтобы спрятать его наверняка, и с тех пор в поисках добычи стали повсеместно вспарывать жертвам животы.

В надежде избежать безумного кровопролития евреи столпились в своей главной синагоге, чтобы видно было, что они не мусульмане. Крестоносцы же подожгли синагогу, погубив их. Священник Раймунд Ажильский, описывая изувеченные трупы, усеявшие район Храма, привел цитату из псалма [В православной версии — псалом Командовавший ею египетский эмир обещал сдаться, если Раймунд обеспечит ему и его войскам безопасный выход из Иерусалима.

Раймунд дал согласие и даже пошел дальше, выделив им вооруженный эскорт вплоть до прибрежного города Аскалона, где им уже ничто не угрожало. И они не забыли, что на слово чести Раймунда Тулузского можно без страха поставить жизнь. Любопытным последствием Первого крестового похода стало отношение, завоеванное крохотным орденом, заправлявшим маленьким Амальфийским постоялым двором для паломников. В приливе победного ликования в благодарность за сведения и помощь орден наградили сокровищами и земельными угодьями.

Под восторженным попечительством новых христианских правителей он смог развить свою деятельность, и примерно к ИЗО году его новый приор, французский аристократ, решил, что орден не может ограничиться лишь предоставлением паломникам жилья и заботы. Но все это будет еще в будущем. Теперь же вождям крестоносцев предстояло избрать правителя только что завоеванного христианского королевства. Да и к самому Папе обратиться за советом было никак невозможно: Возможно, понтифику Святая Земля виделась папским государством, но теперь крестоносцы-миряне узрели себя победителями, по праву распоряжающимися добычей.

Французские аристократы видели в Иерусалиме краеугольный камень феодального королевства, а окрестные земли должны были превратиться в поместья — система, вполне привычная им на родине.

Они решили начать с выборов монарха, но находившиеся в их рядах священники запротестовали. Пусть даже речь идет о светском королевстве, но как же можно избрать и помазать на царство короля без руководства патриарха церкви?

Возражения клира вежливо обсудили и категорически отвергли. Нового короля предстояло избрать из группы, ограниченной четверкой величайших князей света. Двое из кандидатов — Роберт Нормандский и Роберт Фландрский — сами уклонились от предложения, поскольку намеревались вернуться на родину, как только Иерусалим окажется вне опасности.

Из двух оставшихся некоторые считали явным претендентом Раймунда Тулузского, принимая в рассмотрение его возраст, богатство и опыт, но он не пользовался среди христианских вождей особой популярностью.

Напыщенный, высокомерный Раймунд прямо-таки источал осознание собственной важности. Его властная натура неизменно вызывала у окружающих досаду на протяжении всего крестового похода. А кое-кто проклял его за одностороннее решение позволить египетскому гарнизону без малейшего урона уйти из Башни Давида. Но что важнее всего, знать не желала себе повелителя наподобие Раймунда, который наверняка будет совать нос во все их дела.

Четвертым претендентом был Готфрид Буйонский, человек совсем иного склада. Готфрид, на поле сечи подобный разъяренному льву, в миру отличался крайней набожностью и смирением. Как удалось выведать кое-кому из дворян у подданных самого Готфрида, даже его собственный капеллан считал, что Готфрид в своем благочестии хватает лишку.

Он часами простаивал на коленях, затягивая благодарственные молитвы так нудно, что зачастую его приближенным приходилось вкушать трапезу совсем простывшей или пережаренной до неудобоваримости. Словом, Готфрид Буйонский казался идеальным избранником: Подобное положение дел весьма устраивало алчных вассалов, на самом деле не желавших, чтобы ими хоть кто-нибудь управлял.

Так Готфрид Буйонский, герцог Нижней Лотарингии, стал первым повелителем королевства Иерусалимского, но не в качестве короля. В полном соответствии с оценкой знати, Готфрид принял вверенные ему полномочия и ответственность, но отверг королевский титул. И никто не смеет носить золотой венец там, где Спаситель был коронован венцом из терний. Учредив власть земную, бароны были готовы позаботиться и о правлении духовном, постановив избрать патриарха Иерусалимского и возведя в этот сан, пожалуй, наименее подходящего кандидата из всех имевшихся.

Священник Арнульф Малекорн никогда не занимал сколь-нибудь достойных постов в церковной иерархии, зато пришелся весьма по душе норманнам и лотарингцам, овладевшим Иерусалимом.

Считая его добрым товарищем, они закрыли глаза на неспособность Арнульфа противостоять мирским соблазнам, в том числе и привлекательным женщинам. Он пренебрегал духовными обетами столь часто и столь вопиющим образом, что его похождения породили целый ряд похабных стишков и песенок, ходивших в войске.

Впрочем, самым непреодолимым барьером для выдвижения Малекорна было его внебрачное рождение: На свое счастье, Арнульф был капелланом Роберта, герцога Нормандского, и в свое время услужил отцу Роберта — Вильгельму Завоевателю.

К тому же он был наставником дочери Вильгельма Цецилии, вытянувшей из брата Роберта обещание, что в один прекрасный день он сделает Арнульфа епископом. Но что лучше всего, Арнульф был не из тех, кто станет вмешиваться в мирские дела. Нельзя сказать, чтобы новому патриарху власть пришлась не по вкусу, но он старательно ограничивал ее духовными вопросами. Католики бурно приветствовали насильственное изгнание им восточно-православных священников из церкви Святого Гроба Господня.

Упомянутые священники спрятали изрядную часть креста, на котором умер Спаситель, и ни за что не желали открыть местонахождение тайника. Но, оказавшись в плену у Арнульфа, все-таки не выстояли перед вполне реальной угрозой ужасающих пыток, и отвели патриарха к участку церковной стены, где замуровали священную реликвию.

Торжествующий Арнульф тотчас же завладел Истинным Крестом Христовым, ставшим наиболее ценным достоянием всего христианского мира. Однако тогда еще никто не ведал, что перед смертью Папа Урбан II назначил преемника почившего легата Адемара из Пюи — Дэмберта, архиепископа Пизанского, незамедлительно отправившегося в Святую Землю в сопровождении флотилии пизанских приспешников.

Надо сказать, Дэмберт представлял собой фигуру весьма неоднозначную. Где бы он ни появлялся, там сразу же начинались неприятности. В Испании он подвергся серьезным нападкам за то, что без зазрения совести запустил руку в церковную казну. С другой стороны, Дэмберт был блестящим организатором, борцом за права церкви и ярым сторонником верховенства Папы.

Касательно своих новых обязанностей он не имел ни малейших сомнений: Святая Земля принадлежит церкви, и Папа назначил архиепископа Дэмберта Пизанского править ею.

Его прибытие сулило беду. До той поры тревожные сведения доходили только с западных рубежей. Именно в страхе перед прибытием египетского войска крестоносцы штурмовали Иерусалим с удвоенной силой, а тут пришла весть, что египетская армия продолжает поход. В донесениях говорилось, что войско под предводительством самого Египетского визиря ал-Афдаля насчитывает более пятидесяти тысяч человек.

Из Иерусалима на разведку направили отряд всадников под командованием Евстахия, брата Готфрида, чтобы те разузнали местонахождение и силу противника. К счастью, Евстахию удалось взять в плен кое-кого из вражеских лазутчиков, отправленных вперед, каковых и подвергли крайне мучительному допросу, вытянув из них все, что тем было известно. К Готфриду отправили гонца с вестью, что ал-Афдаль, видимо, не готов к сражению, а отдыхает в лагере, дожидаясь прибытия египетских кораблей с провизией и припасами, прежде чем выступить маршем на Иерусалим.

Готфрид осознал настоятельную необходимость созвать христианское воинство для внезапной контратаки. После выборов Готфрида христианские аристократы разъехались, чтобы поглядеть на полученные земли, однако они прекрасно понимали общую для всех опасность со стороны египтян. Им потребовалось несколько дней, чтобы созвать своих подданных и собраться, но уже 11 августа, менее четырех недель спустя после взятия Иерусалима, крестоносцы снова были готовы к битве.

Около тысячи двухсот рыцарей с девятью тысячами оруженосцев и пехотинцев выступили к побережью, навстречу мусульманской армии, численностью пятикратно превосходившей их войско.

На рассвете следующего дня христианские лазутчики отыскали египетскую армию, стоящую лагерем у моря под стенами города Аскалон. Готфрид встал на левом фланге, обращенном к городу. Раймунд Тулузский командовал правым, который должен был атаковать вдоль берега. Уже научившись действовать слаженно, они стремительно и согласованно заняли позиции, устремившись в атаку, как только вышли на место.

Впервые Крест Господень несли впереди полков, дабы снискать благоволение Божье в бою против неверных. Для ничего не подозревающих египтян, многие из которых мирно спали, внезапное нападение обернулось погибелью. Выбираясь из своих шатров, чтобы поглядеть, из-за чего поднялся такой шум и гам, большинство воинов не успевали надеть доспехи или добежать до лошадей. Роберт Нормандский, подскакав прямиком к великолепному шатру визиря, самолично сразил знаменосца, попытавшегося его остановить.

Ал-Афдаль под прикрытием телохранителей сумел прорваться в город, но армия его была разгромлена. Большая группа египетских солдат попыталась найти убежище в густой платановой рощице, но христиане окружили и подожгли. Несчастных, пытавшихся вырваться из огня, рубили мечами и топорами, так что уцелеть не удалось ни единому. Убегавших вдоль берега убивали или загоняли в море, где те находили свою смерть в пучине.

То была славная победа христианского воинства, и столь богатых трофеев не доводилось видеть еще ни одному из его числа. Сундуки, взятые в кампанию ал-Афдалем и его эмирами, взломали, обнаружив уйму золотых монет, драгоценных камней и великолепных шелковых одеяний.

Добыча была столь обильна, что всей христианской армии было не под силу унести ее целиком. Захватив с собой все самое ценное, что удалось забрать, остальное добро предали огню. Трагедия же сражения заключалась в том, что победители упустили величайший трофей из всех — город Аскалон. Эту фатальную ошибку сумели исправить лишь впоследствии ценой тысяч христианских жизней. Аскалон был бы удобнейшим портом для доставки в Иерусалим паломников и припасов.

Он защитил бы крестоносцев от дальнейших вылазок египтян. Он открыл бы христианам все палестинское побережье, и им оставалось только прийти и взять .