Довлатов был знаком с высоцким

Довлатов, Сергей Донатович — Википедия

Почему произведения Довлатова считают белым стихом и кем была его любимая женщина Еще дрался, когда мне доказывали, будто Высоцкий пел матерные . Я знаком с Тамарой Зибуновой виртуально, через соцсети. Сергей Довлатов, как всякий советский человек, был неравнодушен к пузатым . х, с Шаламовым был знаком едва ли, но Довлатов, переписывавший “Зону” для Собственно, в статьях вроде “О чем поет Высоцкий” Владимиру. С творчеством Высоцкого этот человек знаком очень поверхностно. Пафос Как писал Довлатов, "Черкасов был народным артистом.

Да, ко дню рождения Сергея Довлатова один портал провел акцию: Что якобы обыватель теперь считает себя интеллектуалом лишь потому, что читал Довлатова. Да, такую прозу легко читать, но как тяжело дается эта легкость!

Ну не нравится тебе, бывает. Зачем же говорить и писать, будто все, кому по душе книги Довлатова, имеют дурной вкус? Бродский не разбирался в литературе? Или Курт Воннегут не имел вкуса? А эти люди любили и высоко ценили прозу Довлатова. Многие уверяли, будто Быков попросту завидует. Он это делал не ради "выеживания". Это была пульсация его прозы. Думаю, в глубине души он оставался поэтом. А питерский литератор Игорь Сухих открыл, что порой Довлатов писал почти что белым стихом.

Я многого жду от вас и от вашей работы. Ваш коллега Курт Воннегут". Ссылаясь на это письмо, Быков заявляет: Быков, вероятно, судит по.

Фильм Довлатов

Потому и критикует Довлатова, Бродского, Высоцкого, Есенина Мы предлагали ему открытую дискуссию по поводу Довлатова? Так мы будем говорить о нем, или все-таки о Довлатове, который скромно называл себя простым рассказчиком? Но в своих книгах он создавал совершенно иную реальность. Не жизнь описывал, а скорее писал по мотивам своей жизни. Как говорил мой театральный педагог, лучше зрителя недокормить, чем перекормить. Довлатов как раз из тех, кто "недокармливает": Вообще записные книжки писателей не менее интересны, чем их произведения.

Илья Ильф так и говорил Петрову: Хочется глазеть, а не записывать. Но тогда нужно заставить себя".

Довлатов и окрестности — Викицитатник

И уверял, что писатели "будут только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни". Из Довлатова вышел бы шикарный блогер. Да и вообще, он всегда отличался от большинства писателей. Мне нравится воспоминание его друга Владимира Уфлянда: Все писатели маленькие и некрасивые, а ты большой и красивый.

Если тебя привести в Союз писателей, его надо просто закрывать: А ты юный красавец, ты не писатель! Однако, когда я читала "Компромисс", создалось впечатление, что это не очень хороший человек Не потому, что делал что-то плохое, а вообще мало что делал.

Но тебе, вероятно, не понравился главный герой Довлатова. Подчеркивал, что в этих случаях действуют различные участки головного мозга. Когда он писал для газеты, у него даже почерк изменялся. Журналистка Анастасия Белоусова и писатель Алексей Курилко.

Представь, в "Компромиссе" по сюжету женщина главного героя обнимает его, когда он пришел в пиджаке ее бывшего, закрывает глаза и в страстный момент называет его другим именем. Любой другой автор написал бы: Поклониться бы в ноги за такую правду. Но если вначале автор пишет: Она как бы уравняла. Устранила его номенклатурное превосходство. Поставила нас на одну доску. Я убедился, что мы похожи. Завербованные немолодые люди в одинаковых голубых кальсонах". И в итоге сам зашил ему брюки. Потому что прежде всего он не боится выставить себя в невыгодной роли.

Чаще ведь писатели грешат изобразить себя так: До сих пор находятся те, кто упрекают Довлатова, что он покинул родину. Ведь он долго противился эмиграции. Но его вынудили покинуть и любимый Невский проспект, и друзей, и потенциальных читателей Ему грозил тюремный срок. Он не был членом Союза писателей. А из Союза журналистов его выгнали, лишь только выяснился факт публикации его рассказов за рубежом. Его могли посадить за тунеядство, его вызвали в КГБ, открыто сказали: Но не он нужен был, а ему нужен был читатель.

А читатель его остался в СССР. А для писателя или поэта это играет огромную роль. Если артисту нужен зритель, то писателю нужны читатели. А иначе что толку писать? Зная, что в стране тебя не опубликуют, что остается? Лишь писать в стол, надеясь на лучшее времена.

И как долго пришлось бы ждать эти лучшие времена? А они могли и не наступить. А худшие могли начаться в любой момент. Так что иного выхода у него не. Хотя и говорил, что 11 лет понадобилось, чтобы на нем истлели вещи советской галантереи. В Америке дела его не сразу пошли в гору, все происходило постепенно. Источник тоски — в безнадежной ограниченности твоего опыта, которая саркастически контрастирует с неисчерпаемостью бытия.

От трагедии тоску отличает беспросветность, потому что она не кончается смертью. Тоска — дно мира, поэтому и идти отсюда можно только вверх. Но теперь я понимаю, что без нее юмор, как выдохшееся шампанское: Поэтика тюрьмы[ править ] В стихах Кавафиса множество забытых императоров, проигравших полководцев, плохих поэтов, глупых философов и лицемерных святых.

Кавафиса волновали только тупики истории. Спасая то, что другие топили в Лете, он, заполняя выеденные скукой лакуны, делал бытие сплошным. Кавафис восстанавливал справедливость по отношению к прошлому. Оно так же полно ошибок, глупостей и случайностей, как и настоящее. При этом Кавафис отнюдь не собирался заменять историю победителей историей проигравших. Он дискредитирует Историю как историю, как нечто такое, что поддается связному пересказу.

История у Кавафиса не укладывается в прокрустово ложе причин и следствий. Она распадается на странички, да и от них в стихи попадают одни помарки на полях. Каждая из них ценна лишь истинностью. Оправдание её существования — её существование. Самоупоенно проживая отведенный им срок, герои Кавафиса не способны выйти за его пределы.

Устраняясь из повествования, он дает выговориться другим. Автор не вмешивается, не судит, не выказывает предпочтенья. Он молчит, потому что за него говорит время. При чём тут Довлатов? При том, что крайне оригинальную точку зрения Кавафиса на мир разделяет выросшее на обочине поколение, голосом которого говорил Довлатов. Дело в том, что с горизонта довлатовской прозы советская власть исчезла задолго до своей кончины.

Сам того не замечая, Довлатов глядел на нее как историк — в том, конечно же, смысле, который вкладывал в это слово Кавафис. Японцы никогда не говорят о войне.

Рассказывая о ней, надо либо хвастать, либо жаловаться — и то и другое несовместимо с соображениями приличий. Нечто похожее происходит с лагерниками. О прошлом они обычно рассказывают анекдоты. Истории сидевших людей часто уморительны, иногда трогательны, изредка глубоки, но никогда не трагичны.

О страшном не говорят — это фон, черный, как школьная доска, на которой меловые рожицы выходят ещё забавнее. В довлатовской системе координат зэку выпадает роль набата.

Уголовник — такая же неотъемлемая часть мира, как академик и балерина. Жизнь не поддается редактуре: Либо вы принимаете мироздание как оно есть, либо возвращаете билет Творцу. Кроме Парамоновау нас никто в глаза не видел Солженицына.

Его недоступность провоцировала ехидство. Рассказывали, что дети Солженицына, запершись в туалете, читали Лимонова. Снимок Александра Исаевича в коротких штанах на теннисном корте ходил по рукам.

Тюрьма как аббревиатура жизни: Из концепции Солженицына следует, что, пройдя сквозь горнило лагерей, русская литература может завершить свое вечное дело — не только пойти в народ, но и дойти до цели.

Журнальный зал

Нравственный императив Солженицына — осмыслить опыт ГУЛАГа в пространстве национальной истории, найти ему место в картине мироздания. Именно в этом месте и отказывал тюрьме Шаламов. Зона для него — минное поле метафизики, где под невыносимым грузом испытаний начинает течь, как металл под давлением, сама действительность.

Тут она становится зыбкой, гротескной, абсурдной. У Шаламова тюрьма выносит человека за скобки мира — это абсолютное, бессмысленное зло. Разговор Довлатова с Шаламовым никогда не прекращался — в споре с ним Сергей шлифовал свои принципы.

Но финал Довлатов намеренно испортил — стер очевидную точку. Выбросив эффектную концовку, Сергей притушил рассказ, как плевком окурок. Сделал он это для того, чтобы сменить героя. Любите ли вы рыбу? Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого.

С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: Сергей признавал единственный жанр беседы — поочередное солирование.

При Довлатове вели себя как в компании с манекенщицей — шутили чаще, смеялись громче, жестикулировали развязнее. Вагрич Бахчанян — эмигрантский Ходжа Насреддинза которым все ходили гуськом, — признался, что, разговаривая с Довлатовым, вечно боялся что-нибудь ляпнуть.

Хармс мечтал писать такие стихи, чтобы ими можно было разбить окно, как камнем. Фокус тут в постоянстве. Писатель всегда и всюду занят одним: Становясь писателем, автор до последней капли отжимает из жизни всё, что не является литературой.

Но и тогда вместо входного билета ему достается лотерейный. Рукопись — как ногти: Жить слишком долго с рукописью негигиенично, духовно неопрятно.

Заражая автора, ненапечатанная рукопись начинает гнить, мешая расти новому. Жидкий, не окоченевший в типографских строчках текст провоцирует уже напрасные перемены. Это как со взрослыми детьми — недостатки неоспоримы, но пороть поздно.

Только похоронив рукопись в переплете, автор освобождается от ощущения неокончательности текста. Опубликовав его, он может хотя бы на время избавиться от несовершенства. В газете Довлатов чувствовал себя увереннее, чем в литературе, потому что тут у него был запас мощности, как у автомобиля с шестью цилиндрами.

Сергей смотрел на газету как на арену не своих, а чужих литературных амбиций. В редакции люди особенно уязвимы, ибо они претендуют на большее, чем газета способна им дать. Кажется, что она увековечивает мгновение, на самом деле газета лишь украшает его труп.

Однако в самой эфемерности газеты заключен тонкий соблазн — есть благородство в совершенстве песчаного замка. Газете свойственна туберкулёзная красота. Скоротечность газетной жизни придает ей — опять-таки туберкулезную — интенсивность. Сергей следил за игрой ущемленных им амбиций, сочувствовал оскорбленным им самолюбиям, вставал на защиту им же попранных прав. Газета была его записной книжкой, его черновиком, его романом. Метафизика ошибки[ править ] Сознательно сделанная ошибка редко бывает смешной.

Нас веселит именно непреднамеренность конфуза. Ошибка осмеивает не только исковерканное слово, но и речь как таковую. Опечатка демонстрирует уязвимость письма, несовершенство речи, беззащитность языка перед хаосом, который, шутя и играя, взламывает мертвенную серьёзность печатной страницы.

Смех — это наши аплодисменты свободной случайности, сумевшей пробиться к смыслу. Так, в телевизионной программе, которую я редактировал в молодости, выпал мягкий знак в названии фильма.

Теперь, может быть, такое ещё поставят. Я знаю русский алфавит! Писатель, годами мучающийся с каждым предложением, привыкает любить и уважать сопротивление материала. Путешествие от заглавной буквы к точке напоминает головоломку. Долгие манипуляции вознаграждаются беззвучным щелчком, подсказывающим, что решение найдено: Ненавидел Довлатов лишь чужие ошибки.

Свои он не просто терпел — он их пестовал. И опечатки он ненавидел потому, что хотел сам быть автором своих ошибок.

Однажды мы исправили описку в довлатовской рукописи. Сергей рассвирепел, и никакие словари не могли его успокоить. В конце концов он перепечатал — из-за одной ошибки! Ошибка — след жизни в литературе. Она соединяет вымысел с реальностью, как частное с целым. Ошибка приносит ветер свободы в зону, огороженную повествовательной логикой. Она знак естественного, тогда как безошибочность — заведомо искусственное, а значит, безжизненное образование.

Мир без ошибок — опасная, как всякая утопия, тоталитарная фантазия. Недостаток — моральный, физический — играл роль ошибки, без которой человек как персонаж судьбы и природы выходил ненастоящим, фальшивым. Ошибка делала её годной для сюжета. Вот так китайцы оставляли незаписанным угол пейзажа. Через отверстия в броне — пороки, преступления или хотя бы дурные привычки — человек соединялся с аморальным миром, из которого он вышел. Страсть Довлатова к человеческим слабостям была лишена злорадства и казалась бескорыстной [2].

Сергей был одержим не грехом, а прощением. Что тоже не сахар, ибо слабым он прощал всё, а сильным —. Встретив сильного, он не унимался до тех пор, пока не представлял его слабым. Скупость — сродни кожной болезни. Поскольку от нее не умирают, она вызывает не сочувствие, а брезгливость. Будучи не вполне полноценным пороком, она не рассчитана и на прощение — только на насмешку. Как раз жизненный провал превращает отрицательных персонажей если не в положительных, то в терпимых.

Аура неуспеха мирит автора со всеми. Для его мира всякое совершенство — губительно. В сущности, это религия неудачников. Её основной догмат — беззащитность мира перед нашим успехом в нём. И чем больше успех, тем страшнее последствия. Безошибочность сделала бы жизнь вообще невозможной. Единственная защита мира перед нашим неукротимым стремлением к успеху — несовершенство самой человеческой природы.

Способность делать ошибки — встроенное в нас страхующее устройство. Ошибка не искажает, а дополняет мироздание. И в этом метафизическое оправдание неудачи. Он непобедим, потому что его давно победили. Это миф об Икаре. Вопреки прометеевской трактовке, воспевающей дерзость человеческого гения, они создали себе образ трагикомического неудачника. У Икарушки бедного Только бледные ножки торчат Из холодной воды.

Сергей Довлатов [Исповедь литературоведа]

Непонятый гений, Икар погибает героической смертью, окруженный безразличием тех самых людей, которым он хотел дать крылья.

Художник действительно демонстрирует нам, как все НЕ заметили падения Икара. На тонущего героя НЕ смотрят не только люди — пастух, рыбак, моряки и пахарь, но и животные — лошадь, собака, четыре птицы и двадцать овец. Но это ещё не значит, что все они не заметили происшествия, — оно их просто не заинтересовало.